Корабли Подводные лодки Морская авиация Вооружение История Статьи и заметки Новости Разное

Р. М .Мельников “Цесаревич” Часть 1. Эскадренный броненосец 1899-1906

Нарушив Высочайшее повеление

Люди, которые в критический момент решающего для России боя спускали на "Цесаревиче" флаг адмирала и поднимали сигнал о передаче командования, действовали, надо думать, из лучших побуждений. Но движимые минутой смятения и замешательства, они нисколько не просчитали последствия своего поступка. Он был неправилен даже строго формально. На корабле оставался живой (хотя и тяжело раненый) начальник штаба. Сохранялся частью уцелевший штаб.

Спуск флага на "Цесаревиче" не способствовал подъему духа на эскадре, а противнику, наоборот, давал повод для воодушевления своей удачей. Было бы, безусловно, лучше, если бы на "Цесаревиче" не давали знать о том, что у него случилось. Флаг адмирала мог бы оставаться на корабле по праву его принадлежности оставшемуся в живых начальнику штаба. И факт перехода корабля в хвост колонны флота (если бы удалось справиться с управлением) не был бы столь дезорганизующим, как это в действительности произошло.

Разумнее было бы повторить курс на прорыв. Ведь адмирал, как это делали японцы, вовсе не должен быть на головном корабле. Не мог составлять неожиданности и переход "Цесаревича" в хвост колонны. Ведь перед выходом было установлено: отставших кораблей не ждать. Они сами должны были справляться с повреждениями и следовать за эскадрой по мере своих сил.

Но что сделано, то сделано. Роковой сигнал увидел флот и, как говорилось в работе следственной комиссии по разбору обстоятельств боя, произвел на нем "полное замешательство". Сигнал этот, как говорилось далее, "был сделан по сигнальной книжке, так как условного сигнала на эскадре не было установлено". "Упорный" В.К. Витгефт продолжал тянуть флот за собой в могилу, и следующий флагман — начальник отряда броненосцев князь П.П. Ухтомский не захотел ни в чем ему помешать. Как-то даже неудобно читать все те нелепые отговорки, которыми он оправдывал свое безучастное поведение. Неисследованной загадкой остаются причины, которые помешали адмиралу зримо для всей эскадры объявить о своем вступлении в командование.

Снесенные стеньги, из-за чего будто бы нельзя было поднять видимый флоту сигнал, не составляло труда (послав марсовых подняться по ней снаружи), как делали еще во времена парусного флота, заменить временными хотя бы из шлюпочного рангоута. Можно было все же попытаться применить радио. Ничто не мешало подозвать к борту ближайший крейсер или миноносец или перенести сигнал на ту же "Победу", которая вообще пострадала меньше других и сохранила свои стеньги в целости. Ничего похожего сделано не было.

Эта удручающая пассивность неизбежно приводит к мысли, что адмирал не рвался возглавить флот в столь тяжелый для него момент. Ему было выгоднее сделать вид, что он лишен возможности вступить в командование. Он предпочел остаться "в массе" и ничего не делать. И тем он, как это ни горько признать, почти умышленно допустил на эскадре безвластие. Будь командиры одухотворены непреклонной и единой волей к победе, передача командования перешла бы сама собой или просто в тот момент могла бы не потребоваться. Эскадра вела бой и могла, хотя это и не было лучшим решением, продолжать идти прежним курсом. Судорожная, почти паническая стрельба японцев по мере сближения кораблей все более утрачивала свою меткость. Огонь же наших кораблей, хотя и уступавший в скорости, продолжал оставаться стабильным и методичным — большинство орудий не утратили возможности стрелять. Панический дух адмирала Витгефта, сумевшего погубить свой штаб и дезорганизовать управление, оставался не властен над экипажами кораблей. Они исполняли свой долг со спокойной уверенностью и верой в свои силы и вели огонь так, как их учили адмиралы Скрыдлов, Старк и Макаров.

Этот неторопливый, ничуть не ослабевавший огонь все более страшил и нервировал японцев. Их боеприпасы из-за неумеренной скорости стрельбы были на исходе, и тогда последнее слово в бою оставалось за русскими, успевшими израсходовать едва ли треть своих снарядов. Говорили, что Того за несколько минут до катастрофы "Цесаревича" уже готовился отдать приказ об отходе. К этому принуждали и значительные повреждения его кораблей. По наблюдениям командира "Севастополя", "сойдясь на близкое расстояние, можно было видеть, что на "Микасе" почти все орудия молчали, кормовые части у "Асахи" и "Шикишимы" были разворочены, у "Микасы" — "сквозная пробоина посредине и около боевой рубки все разворочено, мостик снесен, а над передней частью стоял дым". Таким же действенным, несмотря на подавляющий зрительный эффект, который производили окрашенные густым черным дымом японские попадания, представлялся огонь наших кораблей и для державшихся в стороне русских миноносцев.

Как можно было видеть с "Выносливого" (из записки, составленной в 1909 г. капитаном 2 ранга Елисеевым), "на "Микасе" к концу боя видны были огоньки выстрелов только немногих пушек, по-видимому, 6-дюймовых". Последней выходившая из боя "Полтава" (дневник старшего офицера капитана 2 ранга С.И. Лу-тонина) свидетельствовала о том же: "У "Микасы" оставались недобитыми лишь две 6-дюймовые пушки с левого борта. Обе 12-дюймовые, башни бездействовали и пушки повернуты от нас". На "Пересвете", видя, что головной японской колонны был уже не способен вести бой (на нем полыхало несколько пожаров, обе башни прекратили огонь и не поворачивались, а из всех бортовых 6-дюймовых стреляла только одна), уже в 17 часам перевели огонь на шедший вторым "Асахи" (или, как в этом были убеждены некоторые офицеры, "Микасу").

Что "Микасе" крепко досталось, было заметно еще в конце января 1905 г. Офицеры, шедшие в плен после сдачи Порт-Артура, видели его на ремонте в Куре. Он стоял без кормовой башни. Казалось, что оставалось сделать последний дружный натиск — и враг будет сломлен. Выход из строя "Цесаревича" прямо подталкивал к решительной атаке, чтобы не дать врагу возможности переломить ход боя в свою пользу.

Ясен был и секрет победы (так по крайней мере думали и многие командиры после боя): решительное сближение для реализации уже явственно обнаружившегося превосходства наших кораблей в меткости на ближних дистанциях. И меткости, гарантированной не малонадежными тогда приборами, а выверенным глазомером комендоров. Ведь оптических прицелов наши корабли не имели. И дело было не в том, как это постоянно повторяется в истории, сумел или нет второй флагман эскадры поднять видимый всеми сигнал о принятии командования, и не в том, все ли корабли смогли этот сигнал увидеть.