Корабли Подводные лодки Морская авиация Вооружение История Статьи и заметки Новости Разное

Р.М.Мельников. Полуброненосный фрегат «Память Азова» 1885-1925 гг.

Постройка

Постройка корпуса корабля, который 27 июня 1886 г. получил название "Память Азова", началась 4 марта 1886 г. привычной установкой на стапель-блоках, заранее подготовленных к сборке листов горизонтального и вертикального килей, флоров и затем — первых поясьев наружной обшивки. Сохранение во всем технологии, отработанной при постройке служившего прототипом стального корпуса "Владимира Мономаха" (спущен 10 октября 1882 г.) и использование опыта постройки также из стали крейсера "Адмирал Нахимов" (спущен 21 октября 1885 г.) позволило вести работы без значительных задержек и осложнений. В июле 1886 г. завод приступил уже к изготовлению бимсов, в связи с чем М.И. Кази напоминал министерству о необходимости уточнить расположение "частных бортовых переборок", которые устанавливались по дополнительным требованиям МТК.

Из представленного заводом соответствующего чертежа следовало, что расстояние между этими переборками, исходя из "удобств крепления орудий по-походному", должно составлять не 16-20 фт (как требовал МТК), а 20-24 фт. Чтобы не задерживать работ, М.И. Кази просил МТК "возможно безотлагательно утвердить расположение переборок и 6-дм орудий, тесно связанных между собой". Существенным было усовершенствование конструкции корпуса и технологии устройства шельфа под броню, где М.И. Кази 28 июня предложил избежать клепки "через три толщины", что позволяло устранить неизбежный риск "водотечности". Журналом № 135 от 17 июля МТК одобрили соответственно измененный чертеж конструктивного мидель-шпангоута. В этот же день журналом № 137 одобрили чертеж бронзового форштевня "для океанского крейсера в 6000 т".

Однажды утвержденное водоизмещение оставалось в документах неизмененным. Официальная закладка корабля ("16-пушечный двухвинтовой полуброненосный океанский крейсер "Память Азова" с механизмом 8000 инд. с., как это значилось в тексте закладной доски) состоялась 12 июля 1886 г. в присутствии особо представительного собрания высочайших особ: "Их Императорских величеств Государя Императора, государыни Императрицы, Ее величества Королевы Эллинов, Его императорского высочества Генерал-Адмирала Алексея Александровича". На обороте закладной доски перечислялись другие руководящие или причастные к постройке и

также, понятно, присутствующие при закладке лица: "Временно Управляющий Морским Министерством Вице-адмирал Андреев (И.А. Шестаков находился в командировке на Дальнем Востоке — Р.М), Командир С.-Петербургского Порта Вице-адмирал барон Гейкинг, и.д. Главного Корабельного инженера С.-Петербургского Порта Подполковник Субботин, Наблюдающий за постройкой Корабельный Инженер Андрущенко."

Замечательно, что в силу строгого соблюдавшихся обычаев в тексте доски присутствовал ряд непременных "свадебных генералов" (вроде совершенно непричастного к постройке командира порта), но для управляющего заводом и строителя от завода (им был, по-видимому, Н.Е. Титов) места не нашлось.

Особую значимость церемонии закладки придавало случайное (или заранее запланированное) присутствие греческой королевы Ольги Константиновны (1851-1926), дочери великого князя Константина Николаевича (1827-1892), с 1867 г. жены греческого короля Георга 1(1845-1913).

Олицетворяя родственные связи двух монархий и дружеские отношения двух держав, королева оживляла историческую память о роли России в "освобождении Греции от турецкого господства, о значении состоявшего в 1828 г. сражения, об отличившемся в нем корабле "Азов", подчеркивала преемственность его славы, которую наследовал теперь новый корабль. И ему вскоре предстояло почувствовать то особое родственное доверие, с которым королева неизменно встречала все приходившие в Грецию русские корабли.

В рапорте наблюдавшего за постройкой инженера капитана П.Е. Андрущенко (1842-?), тоже, видимо, согласно установившимся обычаям, перечисляя лишь присутствовавших августейших особ, о закладной доске не говорилось. Ее размер и место установки считались, видимо, предметом забот заводского строителя. Сведения эти, возможно, обнаружатся в фондах архива на Псковской улице в С.-Петербурге. О месте установки доски можно судить по сведениям, имеющимся по крейсерам "Дмитрий Донской" и "Адмирал Нахимов". На первом, как доносил строитель Н.Е. Кутейников, "закладная дощечка". 9 мая 1881 г. была "положена на 43 шпангоуте между плоским кильсоном и вертикальным килем", на втором — доску положили "под плоский кильсон на 67 шпангоут и врезано на '/„ дм в вертикальный киль и двойное угловое железо. Для "Памяти Азова" церемония, наверное, должна была отличаться присутствием в качестве главной реликвии георгиевского флага, возможно, портрета М.П. Лазарева (1788-1851), командовавшего 74-пушечным кораблем "Азов" в Наваринском сражении, а также картины неизвестного художника, изображавшей вход "Азова" после боя в английский порт Ла-Валетта на Мальте.

Сообразно исключительности торжества, особенно богатой и многообразной была и коллекция изготовленных для него закладных досок. В отличие от прежних церемоний доски были представлены (для вручения присутствовавшим сообразно их рангу) по крайней мере тремя видами: размером 6,5x10 см, 11x13,1 см и 11,4x9,4 см. Таковы четыре доски, хранящиеся в фондах ЦВММ. Доски первого размера, наименьшие по величине, могли быть предназначены для раздачи второстепенным участникам церемонии, чтобы не нанести чрезмерного ущерба казне.

Для "Адмирала Нахимова" изготовили тридцать досок. Не меньше, надо думать, было их и для "Памяти Азова". Такого же размера доска могла быть установлена и на самом корабле. Доска второго размера отличалась особой роскошью: "прямоугольная, двойная, в золоченой рамке филигранной работы, отделанной синей, голубой, белой и красной перегородчатой эмалью; текст, одинаковый с первыми досками, на лицевой стороне исполнен синей эмалью, а на оборотной — гравированный". Очевидно, эти доски предназначались для поднесения августейшим особам. Неясным, правда, остается назначение последней из хранящихся в ЦВММ досок — также серебряной (текст лицевой стороны исполнен синей эмалью, оборотной — гравированный), имеющей несквозные 5-мм диаметра отверстия — 18 на лицевой стороне, 14 — на оборотной. Историкам еще предстоит выяснить: являются ли эти отверстия следами крепления в оправе, связаны ли с креплением на корабле или сделаны с какой-то другой целью.

Картину работ на корабле вслед, а значит, и ко времени закладки, дает очередная еженедельная записка (№ 22) наблюдающего от 6 сентября 1886 г. За время с 30 августа по всему корпусу заканчивали установку вертикального и горизонтального килей. От киля до жилой палубы было установлено 40% набора и 30% наружная обшивки. Установили 80% поперечных переборок, 75% внутреннего дна, 10% бимсов жилой палубы, 15% листов нижнего шельфа и обшивки позади брони. Набор продолжали в нос и в корму, готовили бимсы и ставили продольные переборки, изготовляли мидель форштевни для последующей отливки. Готовность корпуса по весу металла составляла 11 %. Железа и стали в его составе было установлено 18 682 пуд., рабочих числилось 24 197 человек. С 6 по 13 сентября эти показатели составляли соответственно 20 111 пуд 26 157 человек (очевидно, в сумме за все учтенные дни).

По записке от 1 ноября по 1 декабря 1886 г. (отчетность, видимо, решили укрупнить) за месяц и за все время постройки металла было поставлено 11 130 и 44 527 пуд, рабочих было 10 218 и 52 127 человек. На стапеле были установлены: до жилой палубы — кормовые шпангоуты 129-142 шп., на шп. 142-155 — четвертые стрингеры, на шп. 155-169 — третьи стрингеры. Поперечные переборки поставили на шп. 49, 53, 59. Закрепили четыре бимса платформы, 22 бимса батарейной палубы и множество других сопутствующих деталей. За время с 1 ноября по 1 декабря 1886 г. готовность корпуса (по стоимости работ) с 10,51% увеличилась до 15%.

С начала 1887 г., обеспечивая продвижение работ, МТК продолжал принимать уточняющие проектные решения. Журналом № 14 от 27 января было установлено, что новый фрегат, имея размеры, близкие с "Дмитрием Донским", должен получить и такое же якорное вооружение: по два становых и по два запасных якоря адмиралтейской системы.

6 февраля, подтвердив правильность расчетов, выполненных П.Е. Андрущенко и "инженером завода" (так он именовался в документах Н.Е. Титова), главный корабельный инженер представил в МТК чертежи "румпельного устройства". Расчет был сделан для скорости 18 уз. Площадь руля составляла 180 кв. фут, длина румпеля, управляемого поперечной тележкой — 8 фут. Выявилась интересная подробность: 18 узлов следовало понимать равным 18,14 уз, принятым в Англии. Утверждение чертежей состоялось, однако, только 9 апреля 1887 г. (журнал по кораблестроению № 56).

С октября 1886 г. тянулась тяжба по поводу особых мер обеспечения водонепроницаемости крепления броневой палубы в носовой части крейсера. С одобрения главного корабельного инженера наблюдающий за постройкой (он же и. д. старшего судостроителя С.-Петербургского порта) капитан П.Е. Андрущенко (скоро реформа И. А. Шестакова отнимет у инженеров их военные чины) предложил заводу пазы и стыки двухслойной броневой настилки на участках таранного отделения и отсеков бортовых коридоров прочеканить не только с верхней стороны, как это делалось, но также и снизу.

Не желая нести новые расходы, М.И. Казн согласился выполнить эту работу только в таранном отделении. Но подполковник Субботин рапортом в МТК напомнил об особой роли бортовых коридоров, которые составляют как бы двойное дно и должны были при его наполнении водой (в бою или при выравнивании крена) не допустить просачивания воды в смежные отсеки. При высоте броневой палубы у бортов над грузовой ватерлинией всего в 1 фт 5 1/2, дм она из-за допущенной уже 6 1/2 дм перегрузки окажется ниже горизонта воды уже при крене 3,5-4°. Учесть надо и опасность возникновения ржавчины при наполнении отсеков водой.

Расход же на эту работу — около 1200 руб. составил бы меньше 1% от стоимости броневой палубы (125 тыс руб.). Не могла эта работа и помешать постройке. Дело решилось лишь постановлением МТК по журналу № 54 от 1 апреля 1887 г. Журналом № 31 от 24 февраля определили, какие следует заказывать шлюпки. 17 марта журналом № 45 одобрили предложение командира фрегата капитана 1 ранга Н.Н. Ломена (1843-? ) передвинуть фок-мачту на 14 фт 8 дм вперед и в составе парусного вооружения добавить фор-стеньги-стаксель. Это позволяло кораблю лучше идти под ветер и уменьшало рыскливость. Были утверждены составленные П.Е. Андрущенко и одобренные Н.А. Субботиным новые чертежи парусности и стального рангоута.

Вместе с завершением работ последовательно с ноября 1888 г. проводили испытания водонепроницаемости переборок. Заметно, в сравнении с предшествующими типами, удлиненный корпус "Памяти Азова" (отношение наибольшей длины к проектной ширине 7,7 против 5,9 на "Владимире Мономахе" и 5,3 на "Адмирале Нахимове") с его необычайно выдающимся вперед "по-французски" форштевнем, заставлял с особенным вниманием отнестись к обеспечению его прочности. Поэтому крайнее беспокойство МТК вызвало неожиданно обнаружившееся отступление завода от утвержденных чертежей корпуса. Виной тому была, по-видимому, недостаточная привязка корпуса к располагавшейся в нем (на проектировавшейся в Англии под наблюдением Ф.Я. Поречкина) механической установке. Сказалась, конечно, нечеткость в распределении между заводом и МТК прав и полномочий в проектировании корабля. В результате, считая приоритетными конструктивные решения английского проекта механизмов и не успев согласовать их с проектом корпуса корабля, М.И. Казн начал самовольно "подгонять" его под расположение машин.

Поздно, видимо, спохватился и наблюдающий корабельный инженер. В марте 1887 г. от докладывал (по подчиненности) главному корабельному инженеру Н.А. Субботину (1838-1902) о вызывающий тревогу работе Балтийского завода по устройству на крейсере машинных фундаментов. Не на должном уровне оказалось и согласование чертежей в Англии. Здесь, по-видимому, строгих нормативов также еще не существовало. Полученные чертежи фундаментов не имели подписей их конструкторов и автора проекта машин Керка. Их скреплял своей подписью только Ф.Я. Поречкина. Все это обнаружили лишь 9 апреля 1887 г., когда Н.А. Субботин, считая себя ответственным за все работы в С.-Петербургском порту, лично ознакомился с положением дел на стапеле Балтийского завода и состоянием проектной документации.

Считая свою позицию правильной, завод отказывался останавливать работы, так как задержка установки фундаментов заставит отложить испытания водонепроницаемости корпуса и установить наружную деревянную обшивку. А это могло сорвать планируемый на осень спуск на воду. Поэтому завод ожидал, что главный корабельный инженер без промедления одобрит чертежи фундаментов. Ведь автор проекта машин Керк считал их вполне рациональными и надежными. Признавая авторитет английского инженера в судовом машиностроении, Н.А. Субботин в своем рапорте, адресованном на имя и. д. командира С.-Петербургского порта писал, что "для того только, чтобы поместить двухвинтовые огромные машины на крейсер "Память Азова" при его остром образовании, г. Н. Керк пренебрег всеми условиями военного крейсера в смысле общей прочности системы корпуса, непотопляемости, "безопасности в бою". Он пренебрег даже тем обстоятельством, что "Память Азова" — очень длинный военный быстроходный паровой полуброненосный крейсер, а не коммерческий пароход". Н.А. Субботин напоминал, что подобное пренебрежение интересами заказчика проявлялось и ранее. Так, завод Эльдера не обратил внимание на прочность императорской яхты "Ливадия", а завод Томсона (также английский), стремясь поставить сильные машины, не озаботился соответствующей прочностью миноносца "Выборг".

По логике английского конструктора, отказ от второго дна в машинном отделении должен был составлять естественную и неизбежную плату за достижение высокой скорости и размещение соответственно, мощных машин. Ослабление же общей прочности предлагалось компенсировать увеличением в высоту связей продольного набора, которые соединялись в единой конструкции с машинными фундаментами. Надо признать, так поступали тогда в проектах миноносцев и даже крейсеров. Такой была и конструкция строившегося в то время во Франции для русского флота крейсера "Адмирал Корнилов". Его проект, в котором второе дно не предусматривалось, был утвержден находившимся тогда во Франции И.А. Шестаковым и великим князем Алексеем Александровичем. По счастью, это решение оставалось исключением и на воззрение русских инженеров не повлияло.

Признавая полезность всех предложений Клерка, обеспечивавших устойчивость и жесткость машинных фундаментов (предусматривали даже диагональные связи) Н.Е. Субботин в своем рапорте подчеркивал, что все они "не увеличивают прочность корпуса, уже нарушенную". Даже увеличение высоты продольных стрингеров он называл только "кажущимся", так как вместо проектной высоты 24-26 дм их рабочие участки уменьшены до 12-14 дм.

Остальное вырезано для обеспечения вращения мотылей машин. Тем самым эти стрингера, находясь близ скулы, где взрыв мины особенно вероятен, не смогут обеспечить должной защиты машин от взрыва.

"Слишком призрачно желание английских инженер-механиков поставить во что бы то ни стало машину там, где ее ставить по меньшей мере неудобно", — писал в заключении Н.А. Субботин. Его тревогу вполне разделяли и члены МТК, куда по просьбе главного корабельного инженера (таков был строгий порядок субординации) чертежи фундаментов были пересланы от командира порта. Констатировав, что в результате заводских переделок под машинами в самом ответственном для прочности корпуса "собственно двойного дна нет и водонепроницаемость нарушена", МТК своим журналом от 18 июля 1887 г. (задержка решения совершенно необъяснимая) № 110, в результате обстоятельного обсуждения потребовал провести обширный комплекс исправлений.

По кораблестроению указывалось: для обеспечения нарушенной крепости корпуса судна вполне необходимо, чтобы внутренний горизонтальный киль с двумя смежными поясами внутренней обшивки шел непрерывно по всей длине фрегата по высоте внутреннего дна, по верхней кромке вертикального киля и флоров. Смежные с горизонтальным килем поясья должны простираться до первых от вертикального киля днищевых стрингеров и крепиться к ним непрерывными полосами угловой стали". Следовало также "заделать вырезы в первых от киля стрингерах и сделать продольную коробку, составляемую наружными и внутренней обшивками судна и этими стрингерами, водонепроницаемую, и отчасти восстановить нарушенное подразделение междудонного пространства на водонепроницаемые отсеки". Соображения МТК подкреплялись расчетом напряжений в связях корпуса. Существенной переделки требовал и фундамент, который во многом уступал конструкции, утвержденной ранее (журнал по механической части № 39 от 3 июля 1885 г.). Пока же он признавался не обеспечивающим "прочность и устойчивость машины".

С этими замечаниями И.А. Шестаков согласился. Было предписано предлагаемых заводом изменений в двойном дне и машинном фундаменте не допускать и требовать от завода, чтобы он о всех подобных изменениях непременно ставил МТК в известность. "Теперь же, — писал далее управляющий, — решить что делать нужно для устранения опасений комитета, которые, повторяю, нахожу обстоятельными, какие бы примеры предлагаемых изменений в Англии не существовали".

3 августа на эти строгие предписания М.И. Казн отвечал, что завод выполнит необходимые исправления, если на это последует "особое распоряжение". Как приходится думать, фактор времени — надо было успеть подготовить корабль к спуску, и авторитет разработанного в Англии проекта машин с их фундаментами оказался весомее безнадежно запоздавших опасений МТК.

1 сентября 1887 г. журналом № 129 ему пришлось признать неосуществимость прилагавшегося им полного восстановления "продольной перегородки фрегата". Из-за большой трудоемкости расклепывания находившихся под машиной нарушенных связей набора их решили оставить без изменения. Отказались и от установки внутреннего горизонтального киля с двумя смежными поясами обшивки. Для компенсации ослабления продольной прочности корпуса предписали на поверхности набора положить стальной настил толщиной 1 дм, связав его с сохранявшимся вне машины внутренним днищем. На это обращалось особое внимание наблюдающего корабельного инженера.

Сложный, тяжеловесный и едва ли оптимальный узел, с выделением предложенных Керком диагональных связей, понятно, не вызывал на заводе энтузиазма. М.И. Казн и на этот раз не был намерен покорно следовать директивам МТК. Приняв его предписания № 1400 от 4 сентября лишь "к сведению", он журнал № 129 переправил в Англию Ф.Я. Поречкину для обсуждения совместно с Керком. Понимая, насколько это может задержать работу, главный корабельный инженер 16 сентября просил командира порта побудить завод хотя бы закончить до спуска на воду предложенную МТК "толстую, в 1 дм толщины, продольно проложенную настилку машинного фундамента склепкой на стапеле". Но в МТК решили, видимо, дождаться совета из Англии, и с согласия его председателя генерал-адъютанта O.K. Кремера (1829-?) работы 21 сентября были отложены на послеспусковое время. Доводом в пользу этого решения был тот факт, что "клетчатая система набора судна закончена".

В итоге, кажется получилось так, что работа эта, оттесненная вереницей других неотложных забот, осталась до конца невыполненной, и корабль, как это с крайним изумлением обнаружили участники его разборки в 1923 г., всю свою жизнь проплавал с брешью, оставленной в его втором дне под машинными отделениями.

Об особом статусе георгиевского корабля пришлось вспомнить перед спуском корабля, когда понадобилось непременно до этого события установить в носовой части специальное наружное украшение. Таково было желание великого князя генерал-адмирала. Эскиз по поручению великого князя разрабатывал художник ГМШ (с 1853 г.) А.П. Боголюбов (1824-1896). 27 августа 1887 г., находясь, как обычно в Париже, великий князь генерал-адмирал утвердил "проект перемен и добавлений" носового украшения корабля.

Его Н.М. Чихачеву в этот день пересылал великокняжеский секретарь князь Л. Шаховской. Предварительно составленную модель украшения августейший ценитель искусств приказал художнику "обогатить и разнообразить". Мобилизовав всю свою фантазию, художник предлагал строителю корабля исполнить следующее: "Оставив размеры орденов, короны и лент прежних размеров, окружить лавровым венком ордена, а внизу помещенного георгиевского банта пустить пальмовые ветви, сообразно приложенному рисунку, перевитые лентой большого размера. Что же касается до нижней, ее предполагаю тоньше, ибо она идет от брестового банта. Фон, на котором расположены ордена, предлагаю сделать старого золота(подчеркнуто — P.M.), то есть немного темнее того, который употребить для пальмы, короны и венка. Что же касается огранки ленты, то по модели я нашел ее оранжевою, что не может быть красиво в помеси с золотом, а потому предлагаю употребить краску темный кадмий, как весьма прочную и ближе подходящую к цвету георгиевских лент". Листья, венок и пальма должны быть выполнены по натуральным образцам".

Пропутешествовав через всю Европу, августейшие указания 9 сентября попали в МТК, откуда их препроводили командиру С-Петербургского порта с поручением передать на Балтийский завод "для руководства". Неукоснительно соблюдая "порядок", командир порта спустил эскиз художника главному корабельному инженеру, от которого он 11 сентября попал в руки наблюдающего Андрущенко. Дело кончилось тем, что М.И. Казн 14 сентября объяснил, что из-за слишком позднего получения эскиза изменений их уже нельзя внести в то украшение, которое заказано заводом. Впрочем Н.А. Субботину было обещано внести изменения позднее, о чем опять же строго по инстанциям он 15 сентября докладывал командиру порта. И.А. Шестаков при личном докладе М.И. Казн 24 сентября о том, что украшение, по первоначальному эскизу заказанное еще в августе, будет считаться временным. Но и украшение академика Боголюбова не считалось окончательным, и Н.Е. Титову при поездке с докладом о проекте в Гатчину было предложено этот рисунок взять с собой. Очень ценили августейшие особы благородное искусство внешних украшений.

Бурное обсуждение (голоса разделились поровну) вызвало обсуждение вопроса о деревянной обшивке погребов боеприпасов (журнал МТК № 154 от 20 октября 1887 г.) Обшивка предусматривалась по обычаям парусного флота и выполнялась из сосновых и тиковых (или лиственничных) брусьев с проконопаткой ее и обивкой по пазам медными полосами, а наполовину — толстым свинцом по дереву. Понятная на деревянных кораблях как средство защиты снарядов и мин от порчи и сырости, эта обшивка с применением железа и стали становилась анахронизмом.

В сентябре 1886 г. командир корвета "Витязь" С.О. Макаров, убедившись на броненосце "Эдинбург" в отказе англичан от деревянной обшивки, предлагал и в русском флоте сделать то же. Ведь обшивка "отнимает много помещения, придает лишний вес и дает лишнюю пищу для огня" (1887 г.). О таком же решении, принятом во французском флоте, докладывал морской агент Е.И. Алексеев (1843-1917). И. А. Шестаков на журнале № 154 наложил резолюцию: "На "Памяти Азова" обшить деревом, на будущее время вопрос оставить открытым".

С прежней поразительной беззаботностью, не обращая внимания на продолжавшуюся нарастать перегрузку, в МТК решили "обшить внутренний борт батарейной палубы деревянной обшивкой и независимо от пушечных портов утроить окна для увеличения света и воздуха". Предложенное командиром фрегата, это решение поддержал и главный корабельный инженер С-Петербургского порта. В отзыве от 3 ноября 1887 г. он писал о том, что забота об улучшении обитаемости должна быть "главною и первою заботой как командира, так и строителя судна". Поэтому предлагаемое командиром решение, если оно не будет предусмотрено проектом, надо осуществить также и на крейсере "Адмирал Нахимов". И пусть завод назовет сроки и стоимость этой работы, которую придется оплатить как сверхпроектную против стоимости корпуса (2 018 000 руб.). По смете, составленной наблюдающим 18 декабря, заплатить следовало 11181 руб. Составлены были и чертежи.

Рассмотрев эти документы, М.И. Казн отвечал: "Балтийский завод не может в принципе согласиться на обшивку деревом бортов батарейной палубы, требующую до 8 т веса, который мы стараемся уменьшить в особенности в верхних частях, ни на устройство окон между пушечными портами, в которые будут вставлены иллюминаторы, дающие, как указал опыт "Нахимова", совершенно достаточно света в палубу". Так бывало тогда: завод о предотвращении перегрузки корабля заботился больше, чем главное инженерно-ученое учреждение флота — МТК.

Немаловажным было бы и предостережение об угрозе пожароопасности лишнего на корабле дерева. Но тонко чувствовавший конъюнктуру М.И. Казн не нашел нужным говорить об этом: пожаров в те годы, забыв о Синопе, было принято уже не бояться, свою долю перегрузки добавляли и такие сверхконтрактные работы, как установка шпиля в корме на верхней палубе, стальной рубки для приборов гальванической стрельбы из орудий (ее вес 204 пуда 12 фунтов, стоимость работ 829 руб.), вспомогательного парового котла (16 т), сетевого заграждения (26 т), дополнительных машинных материалов (19,75 т).

В числе других новых грузов были добавочные ватерклозеты, умывальники и ванны для увеличивающегося в численности экипажа (40 офицеров и 543 матроса против 30 и 470 человек по штату 22 января 1887 г.) и другое. Оттого, наверное, кормовую 6-дм пушку в ноябре 1887 г. по приказанию управляющего Морским министерством заменили скорострельной 47-мм. Планировалось снять и носовую 6-дм пушку, уменьшив массу артиллерии и боезапаса с 381 до 353 т.