Корабли Подводные лодки Морская авиация Вооружение История Статьи и заметки Новости Разное

Р. М. Мельников. Линейный корабль "Андрей Первозванный" 1906 - 1925 гг.

Глава 26. Огни на клотиках

Февральская (революция, в которой, как и во всех российских бедах, прежде всего и больше всего повинен царь – ему "нет и не может быть прощения, пока на земле останется хотя бы один русский" Берберова Н.Н. "Курсив мой. Автобиография. М., 1966. с. 110) отразилась на флоте двумя всесокрушающими массовыми мятежами. Первый произошел в Кронштадте уже 28 февраля. В раскаленной обстановке, созданной адмиралом Р.Н. Виреном — одним из "возлюбленных" императорских ставленников — было растерзано и убито до 50 офицеров. Крепость, город и корабли оказались во власти анархии и безначалия. И уже за сутки до этого, 27 февраля в 7 часов вечера в Таврическом дворце открылось первое заседание Совета рабочих депутате в. "Совет" уже 1 марта успел опубликовать основополагающий акт, почти до основания разрушавший армию и флот. Это был знаменитый "Приказ № 1" Петроградского совета, в котором солдатам предлагалось во всех частях выбирать комитеты, которые должны взять под свой контроль все оружие и не выдавать его офицерам. Тем самым власть и права офицеров фактически ликвидировались.

Но даже и после сообщения о том, что Кронштадт уже 28 февраля был захвачен мятежными солдатами и матросами, Командующий флотом продолжал выжидать и не предпринял никаких шагов, опережающих события. Он оказался настолько слеп и недальновиден, что, как свидетельствовал Г.К. Граф (с. 256) продолжал, подобно М.К. Бахиреву, веровать в незыблемость самодержавия и даже воображал, что Государь по окончанию войны "снова примет власть в свои руки".

Так были потеряны дни 1 и 2 марта, когда, взяв на себя гражданское мужество объявить о решительном разрыве с царизмом и безоговорочном присоединении к власти Государственной Думы, адмирал мог еще успеть парализовать агитацию на кораблях. Так флот в состоянии неопределенности пришел к 3 марта.

Ничто не предвещало беды. Командующий и офицеры на кораблях в Гельсингфорсе были убаюканы тем спокойствием, с которым матросы приняли известие о состоявшимся 1 марта захвате Кронштадта восставшими матросами и солдатами, о революционных уличных манифестациях с участием матросов кораблей и о разгроме 2 марта тюрем в Ревеле, слухи о приказе № 1 и оглашение утром 3 марта перед командами кораблей акта об отречении императора от престола в пользу великого князя Михаила Александровича. Но уже начались в городе манифестации, подобные ревельским, и матросы, очевидно, не могли удовлетвориться запоздалым ничего не объясняющим и ничего не обещавшим приказом командующего флотом о его присоединении к Временному правительству и одновременно — вот тебе и свобода — о запрещении в городе манифестаций. Казалось бы четыре дня революции в Петрограде и три в Ревеле должны были показать, как опасна для офицеров самоизоляция от команд, как важно было продемонстрировать свою антимонархическую позицию и присоединение к солдатской и матросской массе. И офицеры "Андрея Первозванного", как это, увы, было на всем флоте, вместо спасительного для всех общения с матросами, прятались по каютам и кают-компаниям, выжидая, пока все само собой не "образуется".

Исключение, правда, составляли зимовавшие в Моонзунде "Цесаревич" и "Адмирал Макаров" (см. об этом книгу автора "Цесаревич" —линейный корабль. 1906-1925. СПб., 2000). Но в Гельсингфорсе вместо жизненно необходимой спасительной разрядки напряженности, подробных бесед с матросами о грядущих демократических преобразованиях военная власть по-прежнему рассчитывала на умолчания и запреты.

Время "Ч" пришлось на вечер 3 марта — по окончании всех работ и занятий. В начале 8 часа вечера, как было записано во флагманском историческом журнале 1-й бригады линейных кораблей, — линейный корабль "Павел I" поднял боевой флаг, развернул башни на стоящий рядом с ним "Андрей Первозванный", после чего на "Андрее Первозванном" был также поднят боевой флаг. На обоих кораблях были слышны выстрелы". Вслед за ним подняла боевой флаг и стоявшая рядом с ними "Слава". Следуя движению 2-й бригады линейных кораблей, подняли боевые флаги "Севастополь" и "Полтава". Значит, и там люди посвящены в заговор. В считанные минуты мятежом был охвачен весь флот на рейде. На всех кораблях поднимали боевые (красные) флаги, а с получением темноты включили красные лампы клотиковых сигнальных фонарей.

Лидером восстания всю ночь оставался "Павел I". Устроив на корабле охоту на своих офицеров, матросы, направив пушки на "Андрея Первозванного", отправили на него команду головорезов, а на флагманский корабль 1-й бригады дредноут "Петропавловск" клотиковым фонарем сигналили: "Расправляйтесь с неугодными офицерами, у нас офицеры арестованы". И на дредноутах, поспешно исполняя приказ, также поднимали боевые флаги, также зажигали красные огни и пытались убивать офицеров. Только на "Гангуте" офицеры вместе с командиром каким-то чудом сумели не допустить бесчинств и даже, в противоположность остальным кораблям двух бригад, не были арестованы своими матросами.

На "Андрее Первозванном" мятеж начался немедленно по сигналу с "Павла I". Но здесь, по счастью, путь замысла негодяев преградила твердая воля командира. Им, проявив самые высокие понятия о достоинстве человека и долге, чести офицера, был капитан 1 ранга Георгий Оттович Гадд (1873-1952, Копенгаген). Представитель одной из флотских династий, (его отец Отто Федорович на фрегате "Пересвет" участвовал в "американской экспедиции" русского флота в 1863-1864 гг., брат Александр командовал первый подводными лодками и в 1915 г. черноморским эсминцем "Дерзкий"). Г.О. Гадд прошел большую школу войны и службы. В Тихом океане плавал в 1897-1899 гг. на крейсере "Рюрик", под Порт-Артуром в 1904 г. — на крейсере "Боярин", командовал миноносцем "Сильный", на Балтике в 1913-1914 гг. командовал эсминцем "Сибирский Стрелок", в 1914-1915 гг. — дивизионами миноносцев. Командиром "Андрея Первозванного" был с 29 июня 1915 г. Правда, Г.О. Гадд, так же, как и все офицеры, был обманут внешним спокойствием, с которым команда выслушала (Граф Г. с. 272) утром 1 марта сообщение командующего флотом об отречении императора и переходе власти к Временному правительству.

Он также, видимо, не пытался организовать офицеров для бесед с матросами. Ничем не помог ему начальник бригады контр-адмирал А.К. Небольсин (1865-1917), 3 марта вернувшийся из Петрограда и, значит, хорошо осведомленный о совершимся в столице. Хуже того, узнав в 20 часов о первых признаках волнения в команде на своем флагманском корабле, адмирал заявил командиру: "Справляйтесь сами, а я пошел в штаб". Далеко уйти ему не дали — его остановили открывшейся по нему с корабля стрельбой, а когда он попытался вернуться, то был убит на сходне выстрелами в упор. Заговорщики во всем успели опередить офицеров и командира. В момент, когда он, почуяв неладное, приказал играть сбор, главари успели убить вахтенного начальника лейтенанта Г.А. Бубнова (1889-1917) и тем помешали сыграть сигнал. И команда, следуя плану мятежа, разобрала винтовки.

Все повторялось, как на броненосце "Князь Потемкин-Таврический", и казалось, что оборона, которую по приказу командира офицеры заняли в кормовых отсеках, продержится недолго. Адмиральское помещение пришлось оставить из-за яростной стрельбы через палубные иллюминаторы. Вместе со стрельбой отовсюду, как вспоминал Г.О. Гадд, "слышались дикие крики, ругань и угрозы". Несколькими пулями, пробившими легкие переборки, был убит один из оставшихся с офицерами вестовых (видимо, матрос 1-й статьи Хусаинов — он значился в списке погибших), в грудь и в живот тяжело ранен мичман Тихон Тихонович Воробьев. Время работало не на них — среди команды неминуемо должно было произойти отрезвление. Идти под верную пулю из офицерского револьвера матросы не решались и повели еще более яростный огонь через переборки и тамбуры помещений. Минуты затишья, когда офицеры по приказу командира попытались выйти наверх и обратиться к команде оказались обманчивыми — стрельба возобновилась с новой силой. Но среди мятежников уже произошел раскол — кто-то решил потребовать выхода наверх мичмана Р. Он, по словам командира, "всегда был любимцем команды" и его, видимо, хотели спасти от расстрела. Не исключено, что был и другой замысел — подобно прапорщику Алексееву на "Потемкине", мичман мог сделаться выборным "командиром".

Из приведенного Г.К. Графом подробного рассказа командира (На "Новике. 1922. с. 272-281, 1997. с. 268-278) следует, что в продолжение этой ночи, он, решившись выйти к команде один и несколько раз, рискуя быть убитым, сумел горячей речью нейтрализовать большую группу матросов, и заставил их осознать безысходность и преступность мятежа. Умело осадив одного из уже проникших на корабль с берега агитаторов (тот кричал: "кровопийцы, вы нашу кровь пили!"), он следом разоблачил и главную ложь главарей о невнимании командира к матросам. "Правда, правда, они врут, против вас мы ничего не имеем", — послышались голоса из толпы. Все это время стрельба по офицерам в кормовом отсеке не прекращалась. Затем расстреляли вытащенных с окровавленными головами двоих кондукторов. Опьяненные совершенным злодеянием, многие кричали столпившимся вокруг командира матросам: "Чего вы его слушаете, бросайте за борт, нечего там жалеть". Но толпа прибывала, и командир чувствовал, что люди слушают его все внимательнее. Тогда откуда-то из темноты явилась группа матросов, с криками пытавшихся рассеять толпу и взять командира "на штыки". Но прежде чем командир успел вскинуть револьвер, выбирая кому из негодяев достанутся его девять пуль, его заслонили до пятидесяти матросов: "Не дадим нашего командира в обиду!". Убийцы отступили, но корабль продолжал оставаться в их власти. Не переставая пытаться спасти офицеров, Г.О. Гадд смог, наконец, уговорить матросов взять их под охрану при условии, что они вместе с командиром отдадут свои револьверы.

Команда согласилась также с предложением командира, чтобы не допустить на корабле пьяного разгула, взаимного "выяснения отношений", поставить караул также у винного погреба. Присутствие командира сыграло свою роль и в том отпоре, который получил прибывший с "Павла I" революционный делегат, деловито осведомившийся: "Что покончили с офицерами, всех перебили? Медлить нельзя!". Уязвленные, видимо, понуканиями со стороны, матросы флагманского корабля ответили, как писал Г.О. Гадд, "очень грубо" в том смысле, что сами знают, что делать. Не желая брать на себя грех убийства офицеров, основная масса команды считала, видимо, более удобным изолировать их под арестом, сохранив для себя свободу действий на корабле. В этом пришлось убедиться командиру, неотлучно находившемуся при офицерах. В охраняемом коридоре никто не появлялся, но выстрелы на корабле до утра не прекращались. Это продолжалась охота на унтер-офицеров и кондукторов, с каждым из которых находились любители свести личные бытовые счеты. "Ужасно было то, что я решительно ничего не мог предпринять в их защиту", — писал Г.О. Гадд. Так выдавала себя порочная система взаимоотношений между офицерами и младшим командным составом. Ни офицеры, ни матросы не считали их социально близкими и по негласному уговору с командиром унтер-офицеры и кондуктора были отданы во власть торжествовавших победу мятежников. Наверное, командир, имея свободу передвижения, мог потребовать для себя специальную охрану, попытаться убедить их вернуться к исполнению долга присяги и с их помощью спасти хотя бы часть унтер-офицеров и кондукторов. Ведь в свое время кондукторы собственными силами сумели организовать контрпереворот на захваченном революционерами в 1906 г. крейсере "Память Азова", но командир — в силу ли, возможно, данных матросам джентльменских обязательств не предпринимать против них никаких действий или в согласии со своими евангелическо-лютеранским вероисповеданием — на организацию контрпереворота не решился.

Слишком зыбкой, видимо, была вокруг обстановка — горстка офицеров в окружении буйствующих, как дикие звери, и почти поголовно вооруженных матросов. Слишком много оказалось в команде извергов, из которых двое, вызвавшись довести до лазарета тяжело раненого и лишившегося рассудка мичмана Воробьева, убили его по дороге на глазах сопровождавшего его младшего врача. И все же трудно с позиции нашего времени объяснить, почему командир не использовал два чрезвычайно выигрышных обстоятельства той ночи. Первый относился к моменту после удачной речи командира, когда два находившихся при нем мичманы Р.. и К..., вызванные командой наверх и считавшиеся любимцами матросов, призвали их "качать командира". И бунтовщики действительно с энтузиазмом его подхватили и "качали".

Командир, правда, уже успел потерять голос, но два мичмана, наверное, были в состоянии призвать матросов одуматься, остановить убийства, освободить офицеров и восстановить на корабле порядок, арестовав главарей мятежа. То же можно было сделать, когда в коридор, который охраняли часовой и наблюдавший за ним командир, вдруг прибежала кучка матросов, униженно просивших принять над ними командование и спасти корабль от захвата батальоном идущих из крепости солдат. Командир принял командование, приказал никого с берега не пускать ("так точно" — отвечали ему, вспомнив дисциплину), сбросить сходню на лед, а матросам занять места у заряженных 120-мм орудий и пулеметов. В лучах включенного прожектора приближающиеся оказались толпой, которая прошла мимо корабля, не обратив на него внимание. "Как позже выяснилось, — писал командир, это была успевшая организоваться толпа убийц и грабителей, которая шла убивать всех встречных офицеров и даже вытаскивала их из квартир" (Граф Г. 1922. с. 277, 1977. с. 274). После того как тревога миновала, Г.О. Гадд, как он пишет, вернулся в свою каюту.

Не сделав никаких попыток переломить ситуацию, командир, продолжая до утра слышать выстрелы продолжавшейся "охоты" за кондукторами, предпочитал ожидать развития событий. А они начали совершаться по законам нового революционного правопорядка. Во-первых, хорошо, видимо, уже осведомленные о "Приказе № 1", матросы, чтобы узаконить свои преступления, поутру провели выборы судового комитета. Участие офицеров в судовых комитетах "Приказом № 1" вообще не предусматривалось, а потому и участь их была решена без особых разбирательств. Сформированный тут же из матросов некий "суд" без промедления приговорил пять офицеров к расстрелу. В их число вошел и младший врач, который, как надо было понимать, подлежал ликвидации как свидетель убийства раненого мичмана Воробьева. От командира же требовалось санкционировать приговор, который члены комитета хотели огласить в присутствии офицеров. Одновременно судовой комитет своей радиограммой объявил, что "не спустит боевого флага, не освободит офицеров до тех пор, пока все наши требования не будут удовлетворены".

Советский сборник документов, поместивший эту радиограмму, благоразумно умалчивает о содержании требований и возможно, что в письменном виде они отсутствовали или не сохранились. Но справедливо недоумение Г.О. Гадда, который в своих новых, продолжавшихся три дня, отчаянных попытках спасти жизнь офицеров, не получил помощи от нового командующего флота. В сопровождении украшенных революционными красными бантами матросов своей штабной команды минной обороны — они, как говорили, пользуясь сумятицей, и "выбрали" адмирала своим командующим — этот революционный командующий — вице-адмирал А.С. Максимов (1866-1951) разъезжал по городу на автомобиле, посещал корабли, но почему-то обходил стороной "Андрей Первозванный".

Лишь путем сложных маневров, договорившись с судовым комитетом о приглашении на корабль представителя новой власти депутата Госдумы Ф.И. Родичева (1854-1933, США) Г.О. Гадд успел подсказать депутату включить в свою речь призыв к матросам о распространении и на офицеров обещанной новой властью всеобщей амнистии. Только так, по-видимому, можно было подействовать на упорствующий в своем людоедстве судовой комитет. При выражениях общего революционного энтузиазма депутат на руках был снесен в автомобиль. Приговор, срок которого по решению ''суда" истекал через час, отменили, офицеров освободили. Но и это не означало успокоения. Убийцы остались на свободе и успели расправиться еще с одним кондуктором, который, потеряв рассудок, в полной парадной форме вышел к команде и объявил, что сообщит командиру фамилии тех, кто убивал людей. Одного кондуктора еле успели вынуть из петли в своей каюте, трое из них, два офицера, как писал Г.О. Гадд, также лишились рассудка и были отправлены в госпиталь. В сохранившихся в РГА ВМФ, но по-видимому неполных, списках погибшими значатся: старший боцман Графчев, артиллерийский кондуктор Нефедов, электрик-кондуктор Дроздов, сверхсрочно служащий боцманмат Храмкин, матрос 1-й статьи Хусаинов. Несколько матросов было ранено.

Всеми силами провокаторы пытались посеять в команде новую смуту. Командира обвиняли в том, что он, пригласив депутата Родичева, обманул команду и тем помешал казнить офицеров. Про офицеров распускали слухи, что они готовят взрыв корабля, чтобы отомстить матросам. Командиру и офицерам то и дело приходилось объяснять команде нелепость и вздорность продолжавшейся подпольной пропаганды. "Хотя до открытого бунта не доходило, — писал Г.О. Гадд, — но все время чувствовалось приподнятое настроение". Под этим "приподнятым" настроением он понимал состояние неуравновешенного возбуждения, которое революционные провокаторы постоянно и умело поддерживали в команде. Овладеть ее настроением командиру так и не удалось. С назначением же 15 февраля на место убитого А.К. Небольсина начальником 2-й бригады Г.О. Гадду пришлось, как он выразиться, "возиться", то есть разбираться с последствиями деятельности агитаторов, уже на трех кораблях ("Цесаревич" находился в Моонзунде, и на нем команда была более уравновешенна — P.M.), на которых царил полный развал". По справедливости говоря, изолированный поначалу от очагов разложения "Цесаревич" находился в более равновесном состоянии, но зато три корабля во главе с "Павлом I" и "Андреем Первозванным" по заслугам снискали 2-й бригаде обиходное название "каторжной" (Граф Г. 1922. с. 281, 1997. с. 277).

Опьяненные "свободой", ведомые все более большевизировавшимися комитетами (уже 28 апреля появился и Центральный комитет Балтийского флота — Центробалт) матросская масса жила в состоянии эйфории. Любой офицер, с кем матросы захотели свести счеты, немедленно по решению собрания команды или судового комитета изгонялся с корабля. А фиктивный, ни в чем не желавший проявлять себя "командующий" Максимов лишь подписывал приказы о списании офицеров в резерв или переводе (с согласия команды) на другой корабль, где им предоставлялась позорная участь ожидать очередного шельмования. За весну и лето 1917 г. флот лишился едва ли не половины офицеров. Так в сборнике "Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской Социалистической Революции", (М.Л., 1957;) вместе с "Приказом № 1", почти отменившим отдание чести и узаконившим комитеты, до 30 раз упоминаются революционные дела матросов, судового комитета и его председателя электрика Петра Андреевича Суслова с линейного корабля "Андрей Первозванный".

В этом революционном котле продолжала варится и команда "Андрея Первозванного". Верховодившие ею задумали еще раз, чисто по-уголовному "опустить" офицеров. Стремившийся усидеть на должности "командующий" Максимов уже 10 марта успел издать приказ о том, чтобы все "вернувшиеся из мест заключения по политическим делам были зачислены в команды на все виды довольствия". Идя навстречу впавшей в полную уголовщину матросской массе, "командующий" Максимов 15 апреля приказом № 125 от 15 апреля предписывал "теперь же снять погоны", так как существующая форма одежды "напоминает по наружности старый режим".

Обещание, данное Г.О. Гадду судовыми комитетами, — уговорить матросов подождать срывать с офицеров погоны — исполнено не было. Подпольные агитаторы снова добились своего. Корабли снова были на грани мятежа. Напряжение нарастало, и Г.О. Гадду, прервав совещание с очередными уговорами судовых комитетов, пришлось как начальнику бригады приказать поднять сигнал: "Ввиду предстоящего изменения формы предлагаю офицерам и кондукторам бригады снять погоны, а унтер-офицерам нашивки". Когда все корабли ответили на сигнал, Г.О. Гадд снял свои погоны. "За мной наблюдали, — писал он, — но, кажется, ни один мускул не дрогнул на моем лице, хотя меня душили слезы. Но этого с меня было совершенно достаточно. Очевидно, подобным издевательствам не предвиделось конца". Так созрело решение Г.О. Гадда покинуть флот. Действительно, принятым по морскому ведомству от 21 июля 1917 г. приказу, он был отчислен в резерв чинов Морского министерства.

Новая власть, сумевшая при оголтелом военном и морском министре П.И. Гучкове уволить до 60% офицеров, не сумела проявить внимание и к судьбе того, кто проявил понимание чувства долга. Командование "Андреем Первозванным" поручили капитану 2 ранга И.И. Лодыженскому (1885-?), ранее бывшему старшему офицеру корабля (с 1912 г. он был и.о. флагманского штурманского офицера 1 -и минной дивизии). Отличавшийся открытыми демократическими убеждениями (Раскол, с. 106) и с успехом председательствовавший на 1-м съезде представителей Балтийского флота 25 мая-15 июня 1917 г., он сумел на корабле в отношениях между матросами и офицерами создать обстановку относительного равновесия.

Одно время И.И. Лодыженский был даже председателем судового комитета корабля и объединенного комитета 2-й бригады. 28 июля 1917 г., в последнее для русского флота большое производство офицеров.

И.И. Лодыженский получил чин капитана 1 ранга и был утвержден в занимаемой должности.

Из 30 офицеров дореволюционного состава (считая двух докторов) на корабле к октябрю 1917 г. осталось лишь 10 человек (7 строевых и 3 механика), причем из них было только 3 лейтенанта. Остальные в большинстве были мичманами (15 человек), и один даже в чине подпоручика по Адмиралтейству. В числе уцелевших до октября был переведенный с "Пограничника" на должность трюмного механика инженер-механик лейтенант Герберт Августович Шенефельд (1887-?). За нехваткой старших специалистов он вскоре стал старшим механиком корабля. Пережив, как и весь флот, анархию времен "командующего" Максимова и почти полное бесправие офицеров, "Андрей Первозванный" неуклонно утрачивал свою боеспособность и боеготовность. Не до того было овладевшей кораблем беспрестанно митингующей команде.